8 февраля 1923 года архимандрит Русской православной церкви Смарагд (Латышенков) застрелил митрополита Георгия (Ярошевского). Выстрел прозвучал не просто как частный акт насилия – он стал финальной точкой в одном из самых тревожных и противоречивых эпизодов борьбы за церковную независимость в Восточной Европе.

Истории обретения автокефалии редко бывают мирными. Чаще они напоминают хронику внутренней войны, где сплетаются политика, личная вера, амбиции и страх. В этом случае сюжет выглядит почти символическим: монах, оставшийся верным Московскому патриархату, убивает митрополита – украинца по происхождению, который настойчиво прокладывает путь к Томосу для Православной митрополии в Польше. Имя убийцы известно сразу. Но даже спустя сто лет остаётся открытым главный вопрос: был ли он одиночкой или всего лишь последним звеном в длинной цепи чужой воли, церковных интриг и политического расчёта.

КАК ТОЛЬКО РОЖДАЕТСЯ ДЕРЖАВА, ОНА СТАНОВИТСЯ НА ПУТЬ НЕЗАВИСИМОСТИ

Эта трагедия была порождена временем распада. Российская империя рухнула, оставив после себя вакуум власти, страха и неясных границ. На её обломках возникали новые государства или, как в случае Польши, возвращались к жизни старые. И почти сразу перед ними встал вопрос: что делать с православными структурами, веками подчинёнными Москве? Сохранение этой зависимости означало не только продолжение символической лояльности бывшему центру империи, но и прямой канал влияния на внутреннюю политику.

Чем многочисленнее было православное население, тем опаснее становилась эта зависимость. Но стремление вырваться из-под московской юрисдикции проявляли даже там, где православные были малочисленным меньшинством, как, например, в Финляндии. Церковный вопрос перестал быть сугубо религиозным: он превратился в вопрос государственной безопасности.

В Украине эта логика проявилась особенно рано и особенно остро. Здесь вопрос церковной независимости был поставлен ещё до окончательного оформления независимости политической. Однако первая попытка оказалась неудачной. Всеукраинский православный собор 1918 года, созванный сторонниками автокефалии, был в каком-то смысле блокирован пророссийским епископатом. Это была драма украинского народа, они хотели духовной независимости, а присланное Москвой начальство – нет.

Для украинской светской власти этого оказалось недостаточно. Директория Украинской народной республики пошла на радикальный шаг: 1 января 1919 года автокефалия была провозглашена актом государственной власти. Началась попытка создать собственный церковный центр управления – Синод. И именно сюда были приглашены будущие ключевые фигуры Польской автокефальной церкви – епископы Георгий (Ярошевский) и Дионисий (Валединский).

Объясним для несведущих, фигуры церковного начальства для становления духовной независимости обязательны.

Но за декларациями скрывалась суровая реальность. На всю Украину приходилось лишь три епископа украинского происхождения. Только один из них был правящим архиереем. Двое других – викариями (епископами без «кафедр», как бы реальных территориях, за которые они ответственны и на которых они правят), лишёнными реальной полноты власти.

Тем временем за пределами Украины оставались архиереи-украинцы, которые наблюдали за происходящим с расстояния, но не безучастно. Среди них – архиепископ Георгий. Они ещё не сделали окончательный выбор, но сама возможность выбора уже превращала их в фигуры риска.

КАК ЭТНИЧЕСКИЙ УКРАИНЕЦ ХОТЕЛ ПОМОЧЬ С НЕЗАВИСИМОСТЬЮ И ПОЛЬШИ, И УКРАИНЫ

Для владыки Георгия избежать втягивания в этот водоворот было невозможно. С 1916 года он возглавлял Минскую и Туровскую кафедру, и после Брестского мира часть его епархии оказалась на территории Украинского государства. Оттуда избирались делегаты на Всеукраинский собор 1918 года. Оттуда же приходили запросы, конфликты, просьбы – всё то, что требовало постоянного контакта с киевской властью.

Так архиерей, формально находившийся вне Украины, постепенно оказался в самом центре церковно-политической драмы, которая через несколько лет завершится выстрелом – и станет прологом к автокефалии уже другой страны.

Ярошевский был сыном священника с юга Подольской губернии и человеком с достаточно чётко сформированной украинской национальной идентичностью. При этом он оставался прагматиком – рассудительным, осторожным и, в каком-то смысле, хладнокровным политиком. Подробных свидетельств о том, что он думал или чувствовал в бурном 1917 году, почти не сохранилось. Однако после того, как украинская государственность состоялась (речь идет о периоде называемых «украинской революцией», об Украинской народной республике, его интерес к украинскому проекту приобрёл вполне конкретные формы.

Летом 1918 года он начинает поддерживать украинских деятелей «Просвиты» в Минске, за что получает официальную благодарность от Министерства исповеданий Украинского государства (своего рода министерство религий – ред.).

Позднее направляет приветствие Всеукраинскому православному собору 1918 года. А затем лично приезжает в Киев и вступает в контакт с тем же Министерством исповеданий (при Директории переименованным в Министерство культов). Переписку с ним он ведёт по-украински, подчёркивая, что является «украинцем по роду».

После поражения Белого движения владыка оказался в эмиграции. Сначала – Константинополь. Затем – остров Халки, где находилась богословская школа. Известны даже две его статьи, опубликованные на греческом языке в журнале Вселенского патриархата. Это был редкий случай: иерарх Русской церкви, оказавшийся в изгнании, пытался говорить с православным миром напрямую, минуя привычные каналы.

Далее эмигрантский путь привёл его в Сербию, где он поселился в одном из монастырей. Однако и там для него не нашлось применения – ни как для учёного или педагога (в прошлом Георгий был ректором Санкт-Петербургской духовной академии), ни как для администратора. Его опыт, влияние и амбиции оказались невостребованными.

В этот момент его положение неожиданно «спас» архиепископ Евлогий (Георгиевский), который в 1920 году получил от Патриарха назначение управлять приходами РПЦ в Западной Европе. В рамках этих полномочий Евлогий поручил архиепископу Георгию управление приходами РПЦ в Италии. Назначение было скорее символическим: речь шла буквально о нескольких действующих храмах.

Для деятельной натуры и масштабных амбиций владыки Георгия этого было явно недостаточно. И именно тогда появился шанс – неожиданный и, вероятно, не до конца осознанно ожидаемый.

Украинская государственность не устояла. Зато Вторая Речь Посполитая не только отбилась от большевистского наступления, но и сумела удержать границы, выходившие далеко за пределы территорий с доминирующим этнически польским населением. Это означало одно: вопрос церковного устройства на обломках нескольких епархий РПЦ, создания единого центра управления и получения автокефалии для православных в Польше стал неизбежным.

В 1921 году, после Рижского мирного договора, польское правительство приступает к поиску формулы решения этих задач. Однако почти сразу становится ясно, насколько они сложны. Подавляющее большинство действующих епископов, родом из РПЦ, категорически не были готовы поддержать идею независимой Церкви в независимом государстве. Начав процесс «упорядочивания» и церковного самоопределения, польская власть могла рассчитывать на лояльность лишь одного архиерея – Дионисия (Валединского).

Этнический русский, принявший идею польской автокефалии, Дионисий исходил из простого, но жёсткого принципа: православный епископ обязан демонстративно быть лояльным любой законной власти – даже если речь идёт о власти неправославного государства. Здесь важно лишь зафиксировать: этническое происхождение не определяло автоматически позицию участников этой драмы. Среди её действующих лиц были русский Велединский и украинец Ярошевский, которые вместе выстраивали Православную Церковь в Польше. И был Смарагд (Павел Латышенков) – белорус, который, по его собственным позднейшим объяснениям, решился на убийство митрополита именно для того, чтобы остановить процесс получения автокефалии.

В момент восстановления польской государственности ещё не было ясно, где пройдут её восточные границы. Тогда предполагалось, что речь пойдёт о регулировании ситуации лишь в рамках Варшавской – максимум Холмской – епархий. Во всей своей полноте проблема встала только в 1921 году.

Что в этой ситуации намеревался предпринять патриарх Московский Тихон? Тихон был готов лишь к таким уступкам, которые при благоприятных обстоятельствах можно было бы быстро и безболезненно отменить. Вы хотите независимости? Я могу благословить административную автономию. Но (это не проговаривалось вслух, хотя подразумевалось) она должна быть оформлена так, чтобы её можно было ликвидировать при изменении политической конъюнктуры. Когда, говоря словами одного из российских оппозиционеров, «великая прекрасная Россия будущего» возродится в своих дореволюционных границах.

Иными словами, российский Патриарх продолжал ощущать себя хранителем имперского наследия и не собирался от него отказываться. Показательно, что польское правительство поначалу не до конца понимало его мотивацию, рассчитывая, что преследуемый большевиками предстоятель РПЦ, напротив, с большим пониманием отнесётся к стремлению выйти из-под «московской» руки.

КАК ПОЛЯКИ ОБОШЛИ МОСКОВСКИЙ ПАТРИАРХАТ И ПРОДОЛЖАЛИ ПУТЬ К АВТОКЕФАЛИИ

Однако полякам следует отдать должное: они действовали последовательно и настойчиво, не позволив завести этот процесс в тупик – и не поддались на попытки Тихона превратить церковный вопрос в ещё один замороженный имперский сюжет.

На тот момент вопрос просто не ставился иначе. Формально Георгия пригласили лишь для окормления нескольких приходов Минской епархии, оказавшихся на территории Польши. Однако было очевидно: планы польского правительства в отношении него с самого начала были куда масштабнее. Георгий был архиепископом и старшим по хиротонии среди всех православных епископов, находившихся во Второй Речи Посполитой. Но чиновников интересовало только одно: нет ли за ним жёсткого компромата, не выступал ли он ранее с откровенно антипольских позиций. Для сравнения – тот же Дионисий в своё время был редактором «Почаевского листка», где публиковалось немало антипольских и антикатолических материалов.

В итоге для запуска «автокефального проекта» удалось найти лишь трёх епископов. Помимо Дионисия и Георгия был ещё один – Пантелеимон (Рожновский). Фигура примечательная и во многом показательная. Его отец был этническим поляком, мать – русской. Сам он считал себя русским, хотя пытался сыграть на происхождении отца, добиваясь польского гражданства. Впоследствии Пантелеимон солидаризировался с противниками создания новой Поместной церкви.

Именно эти три епископа подписали письмо Патриарху Тихону, в котором заявили о готовности устроить церковную жизнь на началах автокефалии – но исключительно в том случае, если это будет разрешено и благословлено самим Патриархом. Одновременно польская сторона предложила Тихону подтвердить полномочия архиепископа Георгия на управление Варшавской и Холмской епархиями и назначить его своим экзархом.

Иными словами – сделать его «главным», первым иерархом всей церковной области. Ведь де-юре ни один из православных епископов в Польше не обладал полномочиями управлять другими архиереями и давать им обязательные распоряжения.

С сентября 1921 по январь 1922 года состоялась целая серия встреч между польскими дипломатами и московским Патриархом. Переговоры шли тяжело и жёстко – стороны откровенно торговались. В конце концов Тихон согласился наделить Георгия необходимыми полномочиями и возвести его в сан митрополита. Одновременно он предложил польскому правительству собственный проект устройства Православной митрополии в Польше – разумеется, на принципах крайне ограниченной автономии.

Маловероятно, что Патриарх всерьёз рассчитывал на отказ поляков от идеи автокефалии. Скорее он надеялся «подвесить» ситуацию в неопределённости на длительное время. Однако, когда до него дошла информация, что процесс церковного самоопределения продолжается и не останавливается, Тихон пришёл в ярость и уже открыто заявил: ни при каких обстоятельствах он не согласится на предоставление автокефалии.

Но в мае 1922 года самого Тихона арестовывают большевики. Это неожиданно создаёт «окно возможностей» для епископов, поддерживавших идею автокефалии. Уже 14-15 июня 1922 года митрополит Георгий созывает Синод, предварительно обеспечив на нём численное преимущество всего в один голос. Совместно с Дионисием они хиротонисали ещё одного епископа – Александра (Иноземцева), ученика владыки Георгия.

И именно эти три архиерея – два русских и один украинец – объявили, что Православная церковь в Польше становится на путь автокефалии. Патриарх, напомним, в этот момент был фактически отстранён от управления, а никакой иной инстанции, способной поставить под сомнение или заблокировать это решение, просто не существовало.

С этого момента процесс был окончательно переведён в формально-правовое русло. В этот период митрополит Георгий разворачивает по-настоящему бурную деятельность. Он основывает мощную Синодальную типографию и официальный печатный орган митрополии, разрабатывает проект православного богословского факультета при Варшавском университете. Для его запуска он пытается собрать лучших богословских специалистов – в том числе из своей альма-матер, Киевской духовной академии.

Менее чем за полгода была выстроена новая система церковного управления, отстранены от кафедр наиболее радикальные противники автокефалии, начат подбор новых кадров (в этот период, например, был хиротонисан епископ Алексий (Громадский). Одновременно меняются и акценты в том, как должно было быть оформлено окончательное завершение процесса церковного самоопределения: уже на февраль 1923 года планировался визит в Польшу делегации Вселенского патриархата.

Владыка Георгий действительно успел сделать поразительно много за очень короткий срок. Его роль в деле обретения автокефалии оказалась недооценённой – во многом из-за ранней и насильственной смерти, которая словно «стерла» его вклад.

Кроме того, ключ к пониманию некоторых сюжетных линий, вероятно, следовало бы искать не в польских, а в российских архивах, специфических, доступ к которым закрыт. До сих пор не прояснена роль советской дипломатической миссии в Польше. Между тем существует множество косвенных признаков того, что советские спецслужбы были вовлечены в это громкое дело. Это, впрочем, не означает, что Смарагд был советским агентом и действовал строго по указанию большевиков. Вероятнее всего, Латышенковым просто манипулировали и оказали ему определённую «техническую поддержку». Примечательно, что он так и не признался, откуда у него появился револьвер и кто обучал его стрельбе. Хотя на большинство вопросов следователей и прокуроров он отвечал подробно и, по всей видимости, достаточно искренне.

Здесь имела место сложная комбинация, а не примитивная схема «заказного убийства». Среди фигурантов дела и в окружении Латышенкова было немало людей с туманным статусом, странными связями и широкими возможностями.

Например – архимандрит Тихон (Шарапов), обладатель латвийского дипломатического паспорта, который свободно курсировал между Варшавой и Москвой. Причём – с ведома советской власти. В своих воспоминаниях он прямо писал, что все его перемещения согласовывались с Наркоматом иностранных дел, а иногда – даже лично с Чичериным.

Павел Латышенков (в монашестве – Смарагд) был родом с Гродненщины. На суде он подчёркивал, что является «белорусом, польским гражданином». Что именно он вкладывал в эту самоидентификацию – сказать сложно. Но очевидно, что речь шла о «белорусскости» примерно в том же смысле, в каком тогда говорили о «малороссийстве» – то есть в рамках концепции «триединого русского народа».

У него был мотив и личной обиды.

Смарагд был выпускником Санкт-Петербургской духовной академии и, вероятно, ещё тогда был знаком с владыкой Георгием. Однако куда ближе он знал епископа Дионисия, с которым вместе работал на ниве «православного миссионерства» в Галичине в годы Первой мировой войны. Более того, первоначальный личный конфликт у Смарагда возник именно с ним, и был связан с попыткой Дионисия (тогда епископа Кременецкого, викария Волынской епархии) взять под контроль Холмскую духовную семинарию, ректором которой был Латышенков. Семинария в 1918 году вернулась из эвакуации в Россию и находилась в Кременце. Конфликт был бурным: архимандрит писал многочисленные жалобы, отказывался признавать над собой власть местного епископа. Таким образом, Дионисий стал его «личным врагом» ещё до прибытия Георгия в Польшу.

Этот эпизод важен для понимания ключевого нюанса «теракта» 8 февраля 1923 года. Его жертвами должны были стать оба епископа-автокефалиста, и до сих пор неясно, кого из них Латышенков ненавидел сильнее. Свидетели из числа сотрудников митрополичьей канцелярии утверждали: застрелив митрополита Георгия, Латышенков с револьвером в руке побежал искать архиепископа Дионисия. И лишь не найдя его в здании, решил сдаться. В своих первых показаниях Смарагд это подтвердил, но позже – по совету адвокатов – отказался от этих слов.

«Личное» измерение конфликта с Георгием было связано и с несостоявшимся возведением Смарагда в епископский сан. Ещё в феврале 1921 года он получил от Собора епископов всей Украины номинацию на епископа Дубенского. Однако реализовать это назначение оказалось невозможным – польское правительство его бы не признало. Ну поляки не хотели в числе церковного генералитета иметь носителя московского сознания.

Позднее Патриарх Тихон изменил предполагаемую кафедру: Латышенков должен был стать епископом Слуцким на территории советской Беларуси. Но здесь возник парадокс: хиротонию предполагалось совершить в Польше, но было неясно, поехал ли бы новый епископ к месту служения. К тому моменту он уже имел польское гражданство и не подлежал насильственной депортации, как это произошло с некоторыми противниками автокефалии.

Чтобы предотвратить появление нового, неконтролируемого архиерея, митрополит Георгий, воспользовавшись формальным поводом, запретил его в священнослужении. Де-факто архимандрита поставили перед выбором: либо он добровольно покидает Польшу и становится епископом, либо остаётся – но не сможет реализовать свою номинацию. Латышенков выбирает второе и включается в активную борьбу против церковного руководства Православной митрополии.

Он становится участником всех «подпольных» совещаний противников автокефалии, подписывает их обращения и воззвания, ездит по стране с агитацией. При этом формально он не нарушает наложенного запрета – не служит литургии, хотя считает запрет несправедливым и неканоничным.

Разумеется, полиция держала его «на карандаше» как неблагонадёжного. Но того, что он говорил и делал, было недостаточно для прямых репрессивных мер. К тому же незаконный арест неминуемо привёл бы к серьёзному политическому скандалу. В окружении мятежного архимандрита были влиятельные люди. В 1922 году прошли парламентские выборы, и один из сенаторских мандатов получил Вячеслав Богданович – друг Латышенкова и один из самых рьяных защитников и оправдателей его преступления.

Заметим, так Московский патриархат держит своих клириков и сегодня в Украине, странах ЕС. Они не возвращаются домой, они становятся скандалистами, шпионами, возмутителями спокойствия.

Убийство 1923-го стало маркером нахождения «зоны общих интересов» между этой властью и РПЦ. В «польском вопросе» интересы Московского патриархата и большевиков совпали за несколько лет до знаменитой Декларации митрополита Сергия (Страгородского), который присягнул советской власти, сказав, что ее радости – его радости, ее печали – его печали. Здесь их «общие радости и печали» оформились почти сразу.

…8 февраля Смарагд пришёл к митрополиту Георгию, они два часа разговаривали, после чего он выхватил пистолет и застрелил его.

Все эффектные детали, которые часто цитируют, вроде крика «Вот тебе, палач Православия!», верифицировать невозможно.

Более того, убийца два-три раза менял свои показания, «редактировал» их, добавлял мистические или бытовые подробности. После преступления он продолжал разыгрывать фантасмагорическое представление, демонстрируя странные реакции – нервный смех, кривую улыбку – в моменты, когда в зале суда зачитывались детали убийства.

Психиатрические экспертизы зафиксировали определённые психические расстройства, но в целом признали его вменяемым. Сам Смарагд и его сторонники считали это победой: «православный мститель» не хотел оказаться в сумасшедшем доме и не желал войти в историю как обычный убийца-психопат.

Правительство, в свою очередь, не хотело его казнить. Формально такая возможность существовала: дело можно было рассмотреть в порядке военно-полевого судопроизводства. За убийство высокопоставленного лица подчинённым полагалась смертная казнь с немедленным приведением приговора в исполнение. Но власти на это не пошли. Это породило бы ещё более серьёзные проблемы и углубило бы конфликт между польским государством и его православными гражданами. К тому же именно на это рассчитывали те, кто подталкивал Латышенкова к преступлению. Да и он сам демонстративно готовился стать «мучеником за веру».

Когда стало ясно, что смертная казнь экс-монаху (Синод лишил его сана и монашества) не грозит, была разыграна иная комбинация. Защита превратила судебный процесс в настоящее шоу: из убийцы лепили «героя», давали ему возможность продолжать виртуальную «борьбу» с автокефалией и публично порочить память жертвы. Он кичился своей «исторической ролью», подчёркивал, что если бы не он, «автокефалия уже была бы принята». 

Его защищала группа опытных юристов, а в зале суда регулярно присутствовала «группа поддержки». Процесс выглядел как полноценная информационно-психологическая операция. В ход шли слухи, намёки, детали личной жизни третьих лиц, не имевших прямого отношения к делу, но поддерживавших автокефалию. Адвокаты злоупотребляли правом вызывать дополнительных свидетелей – многие из них не сообщали ничего по существу, но охотно очерняли покойного митрополита и его политику.

Попытки дискредитации начались ещё при жизни Георгия. Его изображали деспотом, тайным католиком, а то и атеистом-нигилистом. РПЦ стремилась уничтожить репутацию лояльного к польскому государству епископата и сделать саму идею автокефалии максимально токсичной.

В ответ митрополия заказала известному и популярному тогда беллетристу Николаю Брешко-Брешковскому роман. В нём была предложена альтернативная версия событий – в противовес мифологии фан-клуба «православного террориста». Роман назывался «Ряса и кровь». Действие разворачивается в вымышленной балканской стране, но сюжет и прототипы героев легко узнаваемы.

Особенно интересно, что Брешковский весьма убедительно реконструировал мотивы, которыми могли руководствоваться советские спецслужбы, вовлекаясь в эту историю. Они рассчитывали, что убийство митрополита станет триггером для беспорядков в Польше. Советские документы и материалы, собранные польскими спецслужбами (опубликованные лишь в 1990-е годы), подтверждают: планы дестабилизации и организации вооружённого восстания в Польше действительно существовали – и в 1923, и в 1924 годах.

Преступление Смарагда на некоторое время отсрочило получение автокефалии. Визит делегации Фанара в Варшаву в 1923 году был отменён. Да и у Константинопольского патриархата тогда хватало собственных проблем. Однако в 1924 году польское правительство всё же добилось своего. Томос об автокефалии был подписан всего через месяц после того, как экс-архимандрит Смарагд получил приговор – 12 лет лишения свободы.

Он не отсидел весь срок и через восемь лет попал под амнистию. К тому времени это был уже мало кому интересный персонаж из старой криминальной хроники. Достоверной информации о его дальнейшей судьбе нет. Существуют лишь противоречивые предания. По одним – он раскаялся и даже получил разрешение провести ночь в покаянной молитве на могиле митрополита Георгия. По другим, которые кажутся более правдоподобными, он просто покинул Варшаву, осел где-то в глубинке Гродненщины и старался больше не привлекать к себе внимания.

Могила митрополита Георгия находится в Варшаве, в нижней части церкви святого Иоанна Лествичника на Вольском православном кладбище. Польская автокефальная православная церковь, у истоков которой он стоял и за которую, по сути, заплатил жизнью, существует и по сей день. Более того, в своё время именно она сыграла важную роль и в восстановлении канонической иерархии Украинской автокефальной православной церкви (формации 1942 года). 

Судьба убийцы растворяется в серой зоне слухов и неподтверждённых версий. Согласно одной из них, Латышенков всё же «дождался» прихода так называемых «советских освободителей». Но уже в 1939 году оказался под репрессиями и был расстрелян НКВД. Документального подтверждения этой версии нет, однако и исключать такой финал не стоит. Более того, он вполне вписывается в логику эпохи и механизмы той власти, с которой – сознательно или нет – временно совпали его интересы.

Показательно, что именно так, расстрелом и безымянной могилой, завершил свой путь и другой активный противник автокефалии, один из самых яростных оправдателей убийства митрополита Георгия, москвофил Вячеслав Богданович. Его судьба задокументирована куда надёжнее: расстрелян, место захоронения неизвестно.

В этом и заключается, возможно, главный нравственный итог всей истории.
 У митрополита Георгия есть могила, есть Церковь, есть наследие и историческая преемственность.

У его убийцы есть лишь туманная посмертная легенда, обрывающаяся там же, где обрывались судьбы множества тех, кто считал себя «орудием высшей правды», но в итоге оказался лишь разменной фигурой в чужой игре.

Анна Янсоне для LF