Доктор Лучиан Леуштян — британский исследователь религий, который десятилетиями изучает как они развиваются в нашем стремительно меняющемся, полном кризисов и катаклизмов, мире.
Он автор и академического справочника, посвящённого роли религии в истории, культуре, политике и общественной жизни Европы и соавтор исследования, посвящённого пересечению трёх больших тем: религии (религиозных институтов и идей), геополитики и принудительного перемещения людей в пост-советском пространстве.
Это первое интервью доктора Леуштяна нашему ресурсу. И хотя список вопросов к нему мог бы быть огромным, но в этот раз мы говорим о том, что волнует людей сегодня – инструментализация религии.
— Лучиан, вы — исследователь религии и знаток православия. Существует мнение, что Европа становится всё более либеральной и отказывается от своих христианских корней. Совпадает ли это с вашими наблюдениями?
— Прежде всего, большое спасибо за ваше любезное приглашение. Европейский союз имеет долгую историю и постепенно сформировался как политическая система, формально учреждённая Маастрихтским договором 1993 года. Важно помнить — и этот аспект до сих пор во многом недооценён в политических кругах, — что отцы-основатели Европейского союза подчёркивали именно концепцию «сообщества».
В 1950–1960-е годы первые транснациональные организации — Европейское объединение угля и стали, Европейское сообщество по атомной энергии и Европейское экономическое сообщество — все содержали в своём названии слово «сообщество».
Акцент на «сообществе», а не на «союзе», был призван преодолеть разделения между Восточной и Западной Европой и объединить культуры и народы континента. Если мы посмотрим на длинный список политиков, сыгравших ключевую роль в создании европейских институтов, — начиная с Робера Шумана, Альчиде де Гаспери, Макса Кохнстамма, президента Жана Рея и президента Жака Делора, — мы увидим, что все они рассматривали идею «сообщества» как фундамент для построения процветающей и мирной Европы.
— Возможно, это мнение навязывается Россией, которая позиционирует себя как единственного хранителя христианских ценностей?
— В период после холодной войны Восточная Европа характеризовалась неравномерными процессами религиозного возрождения. Так, высоко религиозные страны, такие как Польша и Румыния, резко контрастируют с Эстонией и Болгарией, где уровень религиозности значительно ниже.
В Западной Европе мы наблюдаем сходные различия между, с одной стороны, религиозными Ирландией и Италией и, с другой стороны, Нидерландами и Великобританией. Российское население вписывается в общеевропейскую картину религиозности, занимая промежуточное положение. В этой связи я рекомендую обращаться к данным национальных переписей и многочисленных исследований, в частности к регулярным опросам Исследовательского центра Пью.
Однако с политической точки зрения в постхолодновоенный период в России сформировался новый нарратив — утверждение о фундаментальной несовместимости восточного православия с Западом. В долгосрочной перспективе политизация православия стала инструментом продвижения геополитических интересов российского государства и во многом напоминала стратегию Российской империи XIX века, которая оправдывала вмешательство защитой прав христианского населения в Юго-Восточной Европе.
Этот нарратив имеет мало общего с тем, как отцы-основатели Европейского союза понимали религию и взаимодействовали с ней — как в её институциональных формах, так и в повседневной религиозной практике.
— Возвращается ли религия в публичный европейский дискурс?
— Религия имеет два измерения: институциональное и экзистенциальное, связанное с lived experience — проживаемым опытом веры. В Европейском союзе религиозные вопросы остаются исключительной компетенцией национального законодательства, и не существует общеевропейской политики, навязывающей единый формат отношений между религией и государством.
Прибытие перемещённых лиц с Ближнего Востока, из Северной Африки, а в последние годы и из Украины показало, что новые религиозные общины открывают места богослужения и становятся более заметными в странах, где секуляризация исторически была сильнее.
Это не означает, что западноевропейские общества внезапно становятся глубоко религиозными; скорее, религиозный ландшафт постепенно диверсифицируется. При этом именно религиозные общины часто оказываются одними из самых активных акторов в поддержке перемещённых лиц, предоставляя жизненно важную помощь и содействуя приёму людей, оказавшихся в беде.
— Есть ли политики, которые демонстративно транслируют свою религиозность?
— Разделение религии и политических институтов означает, что упоминание религиозной принадлежности или личных убеждений публичного лица, как правило, мало влияет на государственную политику. Политик, работающий над конкретным направлением, не черпает свою экспертизу из религиозных убеждений или личной религиозности.
В Великобритании, например, если мы посмотрим на недавних премьер-министров — Терезу Мэй, дочь священнослужителя Англиканской церкви, и Риши Сунака, практикующего индуиста, — мы увидим, что ни один из них не использовал своё религиозное происхождение как источник управленческой экспертизы и не навязывал личные религиозные ценности государственной политике.
— Мир переживает тяжёлые кризисы и часто страдает от недостойного поведения элит. Может ли религия изменить качество элит? Верите ли вы в религиозное возрождение европейского общества?
— Религия играет важную роль в формировании идентичности как на частном, так и на общественном уровне. Она является частью нарратива, формирующего наше понимание самих себя и выходящего за рамки отдельных культур и обществ. Политики с несовершенным поведением будут существовать всегда.
Религия в своей институциональной форме не является механизмом привлечения политиков к ответственности за их действия или решения. Скорее, она напоминает им о том, что они принадлежат к сообществу и что их деятельность осуществляется от имени этого сообщества и ради общего блага.
В этом смысле религиозное возрождение в Европе может способствовать возрождению идеала сообщества — осознанию политическими лидерами значимой роли религиозных общин в поддержке уязвимых групп и укреплении социальной сплочённости.
— Вы проводили в Киеве очень интересный семинар о трансформации православия в современном мире. Последние годы — война России против Украины и роль Русской православной церкви и Московского патриархата — показали негативные последствия инструментализации религии. Понимают ли западные исследователи эти риски?
— Да. В марте 2022 года более тысячи учёных подписали «Декларацию о доктрине “Русского мира”», в которой была осуждена политическая инструментализация православия.
— Как, на ваш взгляд, с этим можно бороться?
— В Декларации чётко указано, что сохранение разделения между религией и государством является важным условием предотвращения её политической инструментализации. Помимо этого, я хотел бы выделить ещё два фактора.
Во-первых, существует необходимость более глубокого научного изучения феномена этнофилетизма в восточно-православном мире, который связывает религиозную независимость (автокефалию) с процессами формирования национальных государств. С этой точки зрения Украина не является исключением среди преимущественно православных стран региона.
Во-вторых, более глубокое понимание гуманитарной роли религиозных общин — не только православных, но всех религиозных традиций — в поддержке нуждающихся может снизить их уязвимость перед политическим контролем. Религиозные общины, активно вовлечённые в гуманитарную деятельность и международные сети помощи, лучше способны сопротивляться давлению государства. Межконфессиональное гуманитарное сотрудничество охватывает более широкий круг уязвимых групп и позволяет преодолевать политические ограничения.
— Может ли, по-вашему, полная финансовая прозрачность, например руководства Русской православной церкви в европейских странах, способствовать более евангельскому поведению духовенства?
— Существует несколько механизмов обеспечения соблюдения религиозными организациями национального законодательства, и финансовая прозрачность — один из них. Однако она должна сочетаться с устойчивым межконфессиональным диалогом и активным участием в социальных и гуманитарных программах, направленных на помощь людям независимо от их религиозной принадлежности.
— Следите ли вы за шпионскими скандалами в Европе, связанными с Русской православной церковью? Сформировалось ли у вас собственное отношение к этому?
— Последние заголовки, касающиеся политической инструментализации Русской православной церкви, вызывают ассоциации с религиозными напряжениями времён холодной войны. Тогда было хорошо известно, что российское духовенство проходило проверку спецслужб перед поездками за границу или контактами с западными коллегами.
Поддержание диалога оставалось важным — как для взаимопонимания между идеологическими блоками, так и для поддержки людей, живших по ту сторону «железного занавеса».
— Должны ли учёные переосмыслить феномен вовлечения верующих Русской православной церкви в разведывательную инфраструктуру?
— Как я уже отмечал, уроки холодной войны остаются крайне актуальными и сегодня.
— Как вы видите будущее конфликта между церквями сателлитами Русской православной церкви и церквами, находящимися в орбите Вселенского патриархата?
— Православный мир, по-видимому, и дальше будет оставаться разделённым между двумя центрами притяжения — церквами, ориентированными либо на Русскую православную церковь, либо на Вселенский патриархат.
К сожалению, заявление Всемирного русского народного собора в марте 2024 года, в котором вторжение России в Украину было названо «священной войной», не только углубило раскол между Россией и Западом, но и выявило ограниченную готовность других православных церквей к публичному осуждению.
Православные церкви по-прежнему во многом функционируют как «национальные» институты, а их международные контакты чаще отражают государственные интересы, чем общецерковную или экуменическую перспективу.
Глубокая переоценка отношений между православием, национализмом и этнофилетизмом — начиная с академических исследований и заканчивая церковным дискурсом — могла бы помочь лучше понять, почему современные православные церкви устроены именно так.
— И в заключение. Недавно в Кембридже прошла конференция, посвящённая экуменизму. Мы видим осторожные и выверенные шаги Вселенского патриархата навстречу Папе Римскому. Может ли такой культурный и духовный обмен быть полезен для мирового христианства и православия?
— Экуменическое движение достигло своего пика после Второй мировой войны, с созданием международных организаций. К сожалению, многие церкви впоследствии предпочли национальные нарративы сохранению экуменических идеалов сотрудничества и единства; в ряде православных церквей консервативные круги даже считают экуменизм ересью.
Я надеюсь, что завершение войны России против Украины станет поводом для нового осмысления — не только социальной и гуманитарной роли православных и других религиозных общин, но и самого экуменического движения.
Межконфессиональный диалог и участие в экуменических сетях сыграли ключевую роль как в поддержке нуждающихся, так и в способности религиозных общин противостоять политическому давлению и государственному контролю.
Справка:
Доктор Лучиан Леуштян — доцент по политике и международным отношениям Астонского университета (Бирмингем, Великобритания). Среди его недавних публикаций — The Oxford Handbook of Religion and Europe (совместно с Грейс Дэви, Oxford University Press, 2022). В 2026 году в издательстве Central European University Press выйдет его монография Religious Failure, Geopolitics and Forced Displacement in Russia, Eastern Europe, and the South Caucasus.
Анна Янсоне для LF
