Интервью со священником Православной церкви Украины Петром Бокановым о российском влиянии на православные общины Германии, украинских беженцах и долгосрочных последствиях для немецкого общества

В Германии российские церковные структуры обладают разветвлённой сетью приходов, участвуют в межцерковных объединениях и взаимодействуют с немецкими религиозными организациями. После начала полномасштабного вторжения России в Украину одним из направлений их деятельности стала духовная опека украинских беженцев.

Но влияние Московского патриархата не ограничивается его собственными приходами. Через межцерковные встречи, отношения с другими православными юрисдикциями и сотрудничество с немецкими церквами он получает возможность участвовать в формировании подходов к работе с украинцами.

Как утверждает священник Православной церкви Украины отец Петр Боканов, почти 30 лет живущий в Германии, такая деятельность способна иметь последствия далеко за пределами церковной жизни. Ведь значительная часть украинских беженцев останется в Германии, а значит, представления, которые формируются у них сегодня, могут в будущем влиять и на немецкое общество.

Почему другие православные церкви продолжают взаимодействовать с представителями Московского патриархата? Как на межцерковных встречах меняется язык разговора о российской войне? Почему структуры УПЦ активно расширяют своё присутствие в Европе, тогда как Православная церковь Украины испытывает трудности с организацией духовной помощи собственным верующим?

Об этом мы поговорили со священником ПЦУ, который окормляет украинские общины во Франкфурте и Мангейме, помогает беженцам, раненым украинским военнослужащим и тяжелобольным соотечественникам.

«Через десять лет Германия может получить людей с совершенно другим отношением к России»

— Отец Петр, в Германии сегодня находится большое количество украинских беженцев. Многие из них останутся здесь навсегда. Какими могут быть долгосрочные последствия того, что украинцы попадают под влияние Русской православной церкви и связанных с Московским патриархатом структур?

— Я считаю, что это очень серьёзная проблема. Мы говорим не только о том, в какую церковь человек ходит сегодня. Мы говорим о том, каким он станет через пять или десять лет, какие взгляды у него будут, как он будет воспринимать Россию, Украину и войну.

Если люди годами будут находиться в среде, где им рассказывают о «трёх братских народах», о том, что украинцам и русским нечего делить, что во всём виноваты политики или Запад, это будет влиять на их взгляды. Человек может постепенно начать говорить: «А какая разница? Есть же хорошие русские». И это уже совсем другое восприятие происходящего. Меня беспокоит, что такая деятельность может работать не только против Украины, но и против интересов самой Германии.

— То есть речь идёт не просто о религиозной жизни украинской диаспоры, а о потенциальном изменении общественных настроений в самой Германии?

— Именно так. Значительная часть украинцев останется здесь, станет частью немецкого общества. Я вижу, насколько активно работает российская пропаганда. В Германии есть политические силы, в частности «Альтернатива для Германии» и политическая сила Сары Вагенкнехт, в риторике которых можно услышать тезисы, созвучные российским нарративам. Я не знаю, сотрудничает ли с ними РПЦ и каким образом. Но, на мой взгляд, некоторые их тезисы очень похожи.

Поэтому вопрос заключается в том, какие взгляды будут формироваться у людей, которые сегодня находятся под влиянием таких церковных структур. И это вопрос уже не только украинской церкви.

«Русская церковь влияет не только через свои приходы. Её принимают за общий стол другие церкви»

— Вы говорите о влиянии Московского патриархата в Германии. Но здесь существуют и другие православные юрисдикции, в том числе украинские. Как складываются их отношения с РПЦ?

— В этом и заключается одна из самых серьёзных проблем. Русская церковь действует не изолированно. Она участвует в межцерковных объединениях, поддерживает отношения с другими православными юрисдикциями и через эти связи получает возможность влиять на обсуждение вопросов, касающихся украинцев. 

Посмотрите, что происходило после начала полномасштабного вторжения. В августе 2022 года во Франкфурте проходит встреча представителей церквей, посвящённая украинским беженцам. К тому времени мир уже увидел Бучу, Ирпень, разрушенный Мариуполь. Украинцы бежали от войны. Мы, как волонтеры, работали практически круглосуточно: помогали людям в центрах приёма беженцев, занимались гуманитарной помощью, поддерживали раненых. А патриарх Кирилл уже полностью солидаризировался с российской властью, награждал военных в храме уже после Бучи.

И за одним столом во Франкфурте собрались представители Евангелической церкви Германии, Русской православной церкви за границей, Украинской православной церкви Московского патриархата и Украинской православной церкви в диаспоре Константинопольского патриархата. Да простят последние, они тоже были. То есть вопросами духовной помощи украинцам, которые бежали от российской войны, занимались в том числе представители церковных структур, связанных с Москвой, которые и благословляли, и оправдывали войну.

— Но участие в одной встрече ещё не означает, что другие церкви разделяют позицию РПЦ?

— Конечно, само по себе участие не означает согласия со всеми позициями. Но важно, какой результат дают эти встречи и какие представления они формируют у немецких партнёров. Когда представитель Московского патриархата сидит за одним столом с представителями других православных церквей, его воспринимают как одного из полноправных участников обсуждения духовной помощи украинским беженцам. И я считаю, что это помогает Московскому патриархату укреплять своё положение.

— То есть проблема не только в непосредственном влиянии на верующих, но и в том, что другие церкви фактически помогают Московскому патриархату легитимизироваться в немецком церковном пространстве?

— Я убеждён, что совместные мероприятия могут способствовать легитимации его деятельности. Московский патриархат получает доступ к межцерковным площадкам и возможность участвовать в обсуждении того, как организовывать помощь нашим людям.

При этом я не понимаю, почему украинские православные юрисдикции, которые не имеют своего центра в России, должны взаимодействовать с Московским патриархатом именно в вопросах духовной опеки над украинцами, пострадавшими от этой войны.

«Не нужно говорить, кто виноват»: как на межцерковных встречах обсуждают российскую войну

— Можете привести конкретные примеры того, как эти межцерковные контакты влияют на разговор о войне?

— Это не единичная встреча. 12 июня 2023 года во Франкфурте снова состоялось мероприятие, посвящённое украинским беженцам. На этот раз к нему присоединилась и непосредственно Русская православная церковь, которую организаторы отдельно пригласили. 5 февраля 2024 года состоялась ещё одна встреча в Берлине. В ней участвовали представители тех же церковных структур. Представитель Украинской православной церкви в диаспоре на этот раз не присутствовал из-за церковного собора, но направил официальные извинения в связи с невозможностью принять участие. 

Об этой встрече писала немецкая газета Frankfurter Allgemeine Zeitung. Меня особенно поразили некоторые тезисы, прозвучавшие в ходе обсуждения. Говорилось, что все хотят мира и не хотят, чтобы конфликт переносился в Германию. Звучала мысль, что не нужно говорить, кто виноват. Обсуждались прекращение огня и переговоры с Москвой и Киевом. В публикации приводились также утверждения о том, что в Украине в 2014 году произошёл переворот и что русские и украинцы являются братскими народами.

Представитель УПЦ Московского патриархата не хотел комментировать политические вопросы, объясняя, что его цель — диалог, в том числе с Русской церковью. А представитель Украинской православной церкви в диаспоре сказал журналисту, что священники не ведут войн. Они говорят, что не нужно переносить войну в Германию. Но война уже здесь! Украинские беженцы — это последствия войны. Тяжелораненые украинские военные и гражданские, которые проходят лечение в немецких больницах, — это тоже последствия войны.

Получается странная логика: войну в Германии замечать не нужно, говорить о том, кто её начал, тоже не нужно, но при этом церковные структуры, связанные с Москвой, могут участвовать в духовной опеке над людьми, которые от этой войны пострадали.

— И в результате у немецких церковных партнёров может формироваться представление, что речь идёт о конфликте двух народов, которых нужно просто примирить?

— Я вижу именно такую опасность. Когда вместо разговора об агрессии постоянно звучат слова о мире, братских народах и необходимости диалога, это может менять само понимание происходящего. И здесь мы снова возвращаемся к вопросу о долгосрочном влиянии. Потому что такие представления могут распространяться не только среди прихожан, но и внутри немецких церковных и общественных организаций.

«Они говорят о мире, но не называют агрессора»

— Какие именно нарративы, по вашему мнению, распространяются в церковных общинах, связанных с Московским патриархатом?

— Прежде всего это разговоры о мире. «Мы за мир», «война – это плохо», «украинцы и русские – братские народы», «нам нечего делить»… На первый взгляд, всё звучит очень хорошо. Кто же может быть против мира? Но за этими словами может исчезать главный вопрос: кто начал войну и кто несёт за неё ответственность? Вместо этого людям предлагают мысль, что это политики нас поссорили, что виноват Запад, что мы все – славяне и должны быть вместе. На мой взгляд, это очень опасная подмена понятий.

— То есть вы считаете, что риторика примирения может становиться инструментом влияния?

— Безусловно. С одной стороны, они должны показывать себя миролюбивыми, говорить правильные слова. А с другой – никуда не исчезают те нарративы, которые годами распространял Московский патриархат. И больше всего меня беспокоит то, что всё это происходит среди людей, которые пережили войну, потеряли дома, имеют родных на фронте или на оккупированных территориях.

— Вы также говорили о возможных рисках для безопасности. Что именно вас тревожит?

— Меня беспокоит, какой объём личной информации может оказаться доступным людям, связанным с российскими структурами. Ведь почти в каждой украинской семье есть кто-то на фронте, в плену или на оккупированных территориях.

Люди приходят к священнику с очень личными переживаниями. Рассказывают о своих близких, о том, что с ними происходит. Я опасаюсь, что такая информация может представлять интерес для российских спецслужб. Особенно меня беспокоят попытки представителей связанных с Москвой церковных структур устанавливать контакты с нашими ранеными военнослужащими. Я считаю, что к этому вопросу необходимо относиться очень внимательно.

«У российских церковных структур – сотни приходов. У ПЦУ – единицы»

— Насколько масштабно присутствие российских и связанных с Московским патриархатом православных структур в Германии?

— Нужно понимать, что речь идёт не об одной организации. Есть непосредственно Русская православная церковь. Есть Русская православная церковь за границей, которая сохраняет собственное управление, но находится в каноническом единстве с Московским патриархатом. Есть Украинская православная церковь Московского патриархата, которая после начала полномасштабного вторжения стала активно создавать общины за рубежом. При этом существует и Украинская православная церковь в диаспоре, находящаяся в юрисдикции Константинопольского патриархата.

Но масштабы присутствия этих церквей совершенно разные. По данным, которые я собирал для своей публикации, у непосредственно Русской православной церкви в Германии было около 130 приходов, у РПЦЗ – 78. У УПЦ Московского патриархата на тот момент было 25 приходов, 10 пастырских центров и 36 священников. А у ПЦУ – три прихода и два действующих священника.

Если человек приезжает в Германию и хочет найти православную общину, у него гораздо больше шансов оказаться рядом с приходом РПЦ, РПЦЗ или УПЦ Московского патриархата, чем с приходом ПЦУ. А ведь речь идёт о людях, которые оказались в чужой стране, потеряли дом, пережили огромный стресс. Им нужна духовная поддержка. И если поблизости нет украинской церкви, они идут туда, где есть возможность прийти на богослужение.

Православные юрисдикции в Германии

— Вы говорили, что некоторые общины УПЦ Московского патриархата начали использовать украинский язык. Как вы это воспринимаете?

— Да, они вдруг начали говорить по-украински. И человек, который ищет украинский православный храм, может не понимать, в какую именно церковную структуру попал. Он слышит украинский язык, видит знакомый обряд, священника, который с ним разговаривает. Для человека, бежавшего от войны, этого может быть достаточно, чтобы почувствовать доверие. И здесь возникает вопрос, какие именно взгляды он будет слышать в этой среде.

— Насколько активно Украинская православная церковь Московского патриархата расширяет своё присутствие за пределами Украины?

— Очень активно. По данным, которые я приводил в своей публикации, к концу 2023 года УПЦ имела за границей 58 приходов и 26 пастырских центров – всего 84 общины. Они действовали в 15 странах Западной Европы. В марте 2023 года было создано Западноевропейское викариатство УПЦ, объединившее эти зарубежные общины. То есть речь идёт не об отдельных священниках, которые случайно оказались за границей. Создаётся организационная структура, открываются приходы, приезжают епископы. Это системная работа.

— Вы считаете, что эта структура получает поддержку не только внутри самой церкви?

— Я убеждён, что у неё есть серьёзные ресурсы и поддержка. Посмотрите, насколько быстро открываются новые приходы, как решаются вопросы с помещениями, как приезжают священники и епископы. При этом наши священники сталкиваются с огромными трудностями. На мой взгляд, такая разница в возможностях требует внимания.

«Немецкие церкви порой искренне не понимают, кому помогают»

— Вы рассказывали, что Русская церковь обладает значительным влиянием в православных объединениях Германии. А как обстоят дела с католическими и протестантскими церквами? Они понимают разницу между украинскими и русскими православными структурами?

— По моему опыту, далеко не всегда. Я получаю письма от немецких священников, которые понимают, с какой церковью имеют дело, и на местном уровне пытаются препятствовать расширению Московского патриархата. Но есть и другие случаи.

Многие немецкие церковные организации искренне хотят помочь украинским беженцам. Они предоставляют помещения, поддерживают приходы, участвуют в организации духовной помощи. При этом они не всегда понимают, какие отношения существуют между разными православными юрисдикциями и какую позицию те занимают по отношению к войне. И получается, что немецкие церкви могут помогать укреплению структур Московского патриархата, даже не ставя перед собой такой цели.

— То есть влияние РПЦ осуществляется в том числе через уже существующие церковные связи и инфраструктуру?

— Да. Речь идёт о доступе к помещениям, участии в межцерковных объединениях, взаимодействии с общественными организациями. По имеющейся у меня информации, структуры УПЦ Московского патриархата рассчитывают также на строительство собственных храмов и участие в православном религиозном образовании в немецких школах. Представьте, что это означает в долгосрочной перспективе.

Сегодня церковная структура получает помещение для богослужений. Завтра она становится постоянным участником межцерковных встреч. Затем может получить возможность участвовать в религиозном образовании детей. Это уже не просто вопрос о том, где люди будут молиться. Речь идёт о том, как церковные структуры закрепляются в общественной жизни Германии.

— И что, на ваш взгляд, необходимо делать?

—Прежде всего нужно работать с немецким обществом, общественными и церковными организациями. Объяснять, чем отличаются православные юрисдикции, каковы их отношения с Москвой и какую позицию они занимают по отношению к войне. Нужны конференции, круглые столы, постоянный диалог.

Потому что многие немцы поддерживают духовную опеку украинских беженцев со стороны российских и связанных с ними церковных структур, исходя из искреннего желания помочь. Но они должны понимать, кому именно помогают.

«В 2014 году в храм начали приходить люди с георгиевскими ленточками. Мы ушли»

— Давайте вернёмся к вашей собственной истории. Вы почти 30 лет живёте в Германии, но священником стали значительно позже. Как начинался ваш опыт общения с Русской церковью?

— Я живу в Германии уже 29 лет, а священником служу с 2015 года. Когда мы сюда приехали, украинских православных общин поблизости практически не было. Поэтому я ходил в Русскую православную церковь за границей. 

Но когда в 2014 году началась российская агрессия, произошла аннексия Крыма, всё изменилось. На богослужения начали приходить люди с георгиевскими ленточками. Я сказал священнику, что если увижу это ещё раз, то больше не приду. И мы ушли. Сразу.

— Изменилась сама проповедь или атмосфера в общине?

— Там постоянно присутствовала эта тема «братских народов». Хотя должен сказать, что наш священник был вполне нормальным человеком и настолько жёстко идеологию «русского мира» не продвигал. Но были другие общины, например в Висбадене, где всё это проявлялось гораздо сильнее. Там были казаки, и они есть до сих пор. Мы увидели происходящее и сказали: нет, для нас это неприемлемо. После этого мы стали создавать приход Киевского патриархата, в 2015 году меня рукоположили для служения в Германии.

«Нам годами не удавалось найти храм. Русская церковь имела деньги и влияние»

— Когда вы начали создавать украинские приходы во Франкфурте и Мангейме, с какими трудностями столкнулись?

— Прежде всего было очень трудно найти помещение для богослужений. В Германии существует Православная епископская конференция. Её возглавлял митрополит Августин Константинопольского патриархата, но Русская церковь всегда играла значительную роль, потому что у неё были деньги и влияние.

Когда мы принадлежали к Киевскому патриархату, мы столкнулись с серьёзным противодействием. Очень долго не могли найти помещения ни во Франкфурте, ни в Мангейме. Я считаю, что русские церковные структуры препятствовали нам. На епископских конференциях принимались резолюции, в которых нашу церковь называли раскольнической. Под ними стояли подписи представителей разных православных церквей.

— То есть позиция РПЦ влияла на отношение к Украинской церкви со стороны других православных юрисдикций?

— Именно так я это воспринимал. Русская церковь обладала значительным влиянием, и мы ощущали последствия этого влияния на себе. Мы не могли найти помещение, сталкивались с непризнанием и негативным отношением. И это исходило не только со стороны непосредственно русских церковных структур.

— Как же вам удалось найти помещения?

— Благодаря личным контактам. Я обратился к католическому священнику во Франкфурте и протестантскому пастору в Мангейме. Мы просто сели и поговорили. Они понимали, что происходит в Украине. Уже была аннексия Крыма, шла война на Донбассе. Они воспринимали происходящее как агрессию. И они пошли нам навстречу. С тех пор мы служим в тех же храмах. Мы арендуем помещения, но если бы у нас не было возможности платить, я уверен, что нас бы не выгнали. Это настоящая христианская дружба. Божий дар.

«После полномасштабного вторжения РПЦ ненадолго притихла. А потом всё вернулось»

— В 2019 году Православная церковь Украины получила Томос об автокефалии. Затем началось полномасштабное вторжение России. Изменилось ли после этого отношение к Украинской церкви со стороны православных структур Германии?

— Я не почувствовал какой-то прямой поддержки. Мы обращались к митрополиту Августину, хотели с ним встретиться, но встреча так и не состоялась. Я не хочу говорить о нём плохо. Это хороший митрополит, человек уже преклонного возраста. Но ситуация в Европе складывается несколько иначе, чем мы её видим из Украины. Контакты между представителями других православных церквей и русскими церковными структурами продолжались. После полномасштабного вторжения РПЦ на какое-то время притихла. Они немного затаились. Но примерно через год всё начало возвращаться.

— В каком смысле?

— Они снова активно участвуют в межцерковной жизни, в том числе в обсуждениях, касающихся украинских беженцев. И мы снова возвращаемся к тому, с чего начали наш разговор. Представители РПЦ, РПЦЗ и УПЦ Московского патриархата участвуют во встречах, на которых обсуждается духовная помощь людям, бежавшим от российской войны. При этом от их патриарха нет не только слов сожаления, напротив – он всячески поощряет войну. Для меня это абсурд.

— Вы сами участвовали в таких встречах?

— Нет, мы отказались. Я хорошо помню первые подобные конференции. Там были представители Московского патриархата, РПЦЗ, других православных структур, а также протестантских церквей. У меня сохранились материалы, фотографии и публикации об этом.

«Я работал с беженцами круглосуточно. Но у нас просто не хватало священников»

— Как для вас начался 2022 год? Как украинские беженцы находили ваши приходы?

— Первые семь-восемь месяцев после начала полномасштабного вторжения я работал практически круглосуточно. У меня было четыре или пять больших центров приёма беженцев в разных городах. Я сразу включился в эту работу. Договорился со своим работодателем, что буду выполнять профессиональные обязанности по ночам, когда появится время. На работе пошли мне навстречу, потому что все были потрясены этой войной. Я работал переводчиком, помогал людям как социальный работник, занимался самыми разными вопросами. Беженцы меня хорошо знали. Конечно, среди них было много православных.

— Они приходили в ваши приходы?

— Те, кто мог добраться, приходили. Но Германия большая. Иногда людям приходилось ехать очень далеко. Наших приходов просто недостаточно, чтобы охватить всех. У меня две основные общины – во Франкфурте и Мангейме. Кроме того, меня приглашают служить в других городах, например в Марбурге. Но невозможно физически успеть везде. Я также занимаюсь нашими ранеными военнослужащими, помогаю больным, посещаю паллиативных пациентов. Иногда приходится ездить на расстояние 200–250 километров. И при этом у меня есть основная работа. 

В последние годы у меня очень много похорон. Умирают люди разного возраста – молодые, пожилые. Люди пережили огромные потрясения. И мы стараемся быть рядом.

«У нас есть капелланская миссия ПЦУ. Но она практически не развита»

— Что необходимо сделать, чтобы украинцы в Германии имели возможность получать духовную поддержку в собственной церкви?

— Нужна системная работа. С осени 2022 года у нас существует капелланская миссия ПЦУ, но, к сожалению, она недостаточно развита. Посмотрите, как действуют структуры Московского патриархата. Приезжают священники, открываются новые приходы, их посещают епископы. Нашим священникам сложно приезжать. Они могут находиться здесь определённое время, потом должны уезжать, затем снова возвращаться. Но так невозможно сформировать устойчивую общину.

— Проблема связана и с тем, что согласно Томосу ПЦУ не может самостоятельно создавать приходы за пределами Украины?

— Да, мы понимаем, что существует эта проблема. Но с 2022 года идёт полномасштабная война. Миллионы людей были вынуждены покинуть Украину. Они нуждаются в духовной поддержке. Нужно было найти какое-то решение. Потому что пока мы решаем эти вопросы, Московский патриархат открывает приходы, получает храмы, развивает свою деятельность. У них есть организация, ресурсы, система. И, на мой взгляд, эта система работает против Украины.

— Получается, что церковные ограничения, с которыми сталкивается ПЦУ, косвенно создают дополнительные возможности для других православных структур?

— Именно. Мне постоянно пишут люди и спрашивают, где находится ближайший приход ПЦУ. Иногда родители перед крещением ребёнка или родственники умершего, когда просят совершить отпевание, специально уточняют: «Вы точно не Московского патриархата?»

То есть запрос на украинскую церковь есть. Но мы далеко не всегда можем его удовлетворить.

«Сегодня они получают приходы и признание. Завтра могут претендовать на участие в обучении детей»

— Если посмотреть на происходящее в более широкой перспективе, как может измениться церковный ландшафт Германии?

— Мы уже видим, как он меняется. Создаются приходы, укрепляются связи с немецкими церковными организациями, расширяется присутствие в межцерковных объединениях. По имеющейся у меня информации, структуры УПЦ Московского патриархата рассчитывают на дальнейшее развитие, строительство собственных храмов, участие в православном религиозном образовании. И здесь необходимо понимать, что речь идёт о долгосрочном процессе.

Сегодня церковная структура получает помещение для богослужений. Завтра она становится постоянным участником межцерковной жизни. Затем может получить возможность участвовать в образовании детей.

— То есть речь идёт уже не только о религиозной жизни украинских беженцев, но и об институциональном присутствии в самой Германии?

— Конечно. Это вопрос о том, какие структуры будут представлять православие в Германии, с кем будут взаимодействовать немецкие церкви, кто будет заниматься духовной помощью украинцам. И, самое главное, какие представления о России, Украине и войне будут распространяться в этой среде. Я считаю, что это вопрос не только украинской, но и немецкой национальной безопасности.

«Через десять лет последствия могут проявиться далеко за пределами церкви»

— Мы начали наш разговор с вопроса о том, какими могут стать украинские беженцы через пять или десять лет. Если подвести итог, в чём вы видите главную опасность для Германии?

— В том, что сегодня мы можем недооценивать долгосрочные последствия. Мы видим отдельные приходы, встречи, разговоры о мире и духовной помощи беженцам. Но всё это постепенно складывается в систему. Церковные структуры получают признание, устанавливают отношения с немецкими организациями, расширяют сеть приходов. Люди привыкают к определённым представлениям о войне, России и Украине. И важно понимать, что те украинцы, которые сегодня находятся в Германии как беженцы, завтра могут стать постоянными жителями этой страны, а некоторые – её гражданами. Поэтому меня беспокоит не только то, кто сегодня занимается их духовной опекой. Меня беспокоит, какое влияние эта деятельность может оказать на немецкое общество через десять лет.

— Что, на ваш взгляд, необходимо изменить уже сегодня?

— Прежде всего нужно признать, что это серьёзная проблема, требующая системной работы. Необходимо развивать украинские церковные общины, поддерживать священников, помогать людям получать духовную опеку. Нужно работать с немецкими церковными, общественными и государственными организациями, объяснять им, что происходит. И, конечно, украинские церковные юрисдикции должны искать возможности для сотрудничества.

Потому что, если мы не будем заниматься нашими людьми, ими будут заниматься другие.

А последствия этого мы можем увидеть не только в церковной жизни, но и в общественных настроениях Германии.

Анна Янсоне