Визит Вселенского патриарха Варфоломея в Болгарию 17–19 октября 2026 года стал событием, значение которого выходит далеко за пределы церковного протокола. Он вновь обнаружил противоречия болгарского общества, в котором историческая привязанность к России сосуществует со стремлением к политической самостоятельности, европейской интеграции и сохранению собственной церковной идентичности.
Протесты против Варфоломея, обвинения в ереси, неприятие украинской автокефалии и попытки представить Константинополь угрозой православному единству заставляют поставить вопрос: насколько сильна рука Москвы в Болгарии?
Ответ становится особенно интересным, если вспомнить несколько предшествующих событий: скандал с патриархом Кириллом в 2018 году, высылку архимандрита Вассиана Змеева в 2023-м и блокирование санкций против Московского патриарха летом 2026 года.
Причём в последнем случае появились свидетельства о возможном прямом участии церковного руководства в принятии государственного решения.
Протесты против Варфоломея: московская повестка на болгарской земле
Ещё до приезда Вселенского патриарха против его визита развернулась кампания. Её участники обвиняли Варфоломея в нарушении церковных канонов, поддержке украинского раскола и стремлении установить собственное господство над православным миром.
17 октября возле Синодальной палаты в Софии собрались протестующие с лозунгами «Варфоломей, тебе здесь не рады» и «Еретик и экуменист».
Особое недовольство вызвало поминовение Варфоломеем митрополита Епифания, предстоятеля Православной церкви Украины, автокефалию которой Болгарская православная церковь официально не признала.
Риторика протестующих практически совпадала с аргументами Московского патриархата, который после предоставления украинской автокефалии в 2019 году ведёт ожесточённую борьбу против решений Константинополя.
Для Москвы украинский церковный вопрос давно перестал быть исключительно каноническим спором. Он связан с утратой влияния на Украину, претензиями на духовное наследие Киевской Руси и стремлением сохранить представление о России как центре особого православного пространства.
Поэтому любой конфликт вокруг Варфоломея в других поместных церквях объективно соответствует интересам Москвы.
Но совпадение интересов не равнозначно доказательству прямого руководства. В Болгарии существуют собственные консервативные церковные круги, которые искренне выступают против решений Константинополя. Их позиция может усиливать российское влияние даже без непосредственного вмешательства Москвы.
Скандал с Кириллом: когда благодарность потребовали превратить в подчинение
В марте 2018 года Московский патриарх Кирилл посетил Болгарию по случаю 140-летия освобождения страны от османского владычества.
Однако торжества обернулись дипломатическим конфликтом.
Кирилл резко выразил недовольство тем, что президент Румен Радев, говоря об освободительной войне 1877–1878 годов, упомянул наряду с русскими и другие народы Российской империи, участвовавшие в боевых действиях.
Московский патриарх настаивал на исключительном признании российских заслуг.
Для значительной части болгарского общества подобное поведение выглядело как попытка диктовать суверенному государству, каким образом оно должно помнить собственную историю.
Радев ответил, что историческая благодарность России не может означать отказа от национального достоинства. Позднее он заметил, что Кирилла принимали как духовного лидера, но тот предпочёл уехать как политик.
Этот эпизод обнаружил принципиальное противоречие.
Для Москвы память об освобождении Болгарии нередко выступает основанием для ожидания особой политической лояльности. Для болгарской государственности эта память остаётся важной частью национальной истории, но не отменяет права самостоятельно определять внешнеполитический курс.
Высылка Вассиана Змеева: границы церковной дипломатии
В сентябре 2023 года Болгария пошла значительно дальше дипломатических возражений.
Из страны был выдворен архимандрит Вассиан Змеев, возглавлявший подворье Русской православной церкви в Софии, вместе с двумя другими священнослужителями.
Болгарское Государственное агентство национальной безопасности заявило, что их деятельность была направлена на влияние на общественные и политические процессы в интересах российской геополитики.
Российская сторона отвергла обвинения.
Однако политическое значение решения было очевидным: болгарские власти продемонстрировали готовность рассматривать деятельность представителей Московского патриархата через призму национальной безопасности.
Историческая близость двух православных народов не стала основанием для иммунитета от действий государственных органов.
На первый взгляд, после такого решения Болгария должна была бы последовательно поддерживать любые меры европейского давления на руководство Русской православной церкви.
Но события июня 2026 года показали, насколько сложнее устроены болгарские отношения с Россией.
Санкции против Кирилла: предполагаемая цепочка звонков из Москвы в Софию
Летом 2026 года Болгария выступила против включения Московского патриарха Кирилла в санкционный список Европейского союза в рамках обсуждения 21-го пакета ограничительных мер против России.
Официальные объяснения Софии сводились к опасениям, что санкции против главы крупной религиозной организации могут быть использованы российской пропагандой для обвинений Евросоюза во вмешательстве в церковные дела.
Однако 8 октября 2026 года портал Libertas Fidei опубликовал материал, в котором политический советник в Европейском парламенте Петар Танев предложил совершенно другое объяснение произошедшего.
Выступая в эфире телеканала Slawa, Танев заявил, что позиция Софии могла стать результатом прямого обращения Московского патриарха Кирилла к Болгарскому патриарху Даниилу.
По словам Танева, в день обсуждения санкционного вопроса Кирилл позвонил Даниилу и попросил его предпринять все возможные действия, чтобы не допустить включения своего имени в санкционный список.
Затем, как утверждает эксперт, Болгарский патриарх связался с Руменом Радевым, занимавшим пост премьер-министра, и передал просьбу не допустить санкций против главы Русской православной церкви.
Таким образом, Танев описал предполагаемую цепочку влияния:
Москва — Московский патриарх Кирилл — Болгарский патриарх Даниил — руководство болгарского правительства — позиция Софии в Европейском союзе.
Это свидетельство заслуживает особого внимания.
Если изложенная Таневым последовательность событий соответствует действительности, речь идёт не просто об исторических симпатиях или совпадении политических интересов. Возникает вопрос о возможном использовании церковной иерархии как канала прямого воздействия на внешнеполитические решения государства — члена Европейского союза.
В таком случае Московский патриархат выступал бы не только религиозной организацией, защищающей собственные интересы, но и участником политического процесса, способным через отношения с руководством другой поместной церкви влиять на санкционную политику ЕС.
При этом необходимо подчеркнуть, что рассказ Танева представляет собой публичное свидетельство эксперта. Содержание предполагаемых телефонных разговоров не подтверждено опубликованными записями или независимыми документами. Поэтому описанную им последовательность нельзя считать окончательно доказанным механизмом принятия решения.
Тем не менее это уже конкретное утверждение о возможном канале влияния, которое можно проверять и сопоставлять с хронологией переговоров и решений.
Именно оно придаёт особую остроту событиям октября 2026 года.
Ведь тот же патриарх Даниил, которого Танев назвал посредником между Кириллом и болгарским правительством, спустя несколько месяцев официально принимал в Софии Вселенского патриарха Варфоломея.
Болгария и нереализованная любовь к величию
Почему же подобные механизмы влияния могут сохраняться в государстве, которое давно входит в Европейский союз и НАТО?
В опубликованной 20 июня 2026 года на портале Libertas Fidei статье «Почему Болгария не поддержала санкции против патриарха Кирилла?» специалист по Балканам Алексей Павлов предложил рассматривать отношения Болгарии с Россией через исторический опыт нереализованных национальных амбиций.
Его центральная мысль заключается в том, что болгарская привязанность к России — это не только благодарность освободителю, но и сложная история надежд на величие, разочарований и зависимости от внешних покровителей.
После освобождения от османского владычества Болгария стремилась стать одним из ведущих государств Балкан. Российская поддержка сыграла важную роль в становлении её государственности, однако дальнейшая политика Петербурга далеко не всегда совпадала с болгарскими национальными интересами.
Российская империя преследовала собственные стратегические цели, выстраивая отношения не только с Софией, но и с Белградом и другими центрами балканской политики.
Для Болгарии это оборачивалось болезненным противоречием: государство, которое воспринималось как естественный защитник, одновременно выступало самостоятельной имперской силой, не обязанной поддерживать все болгарские притязания.
Затем последовали поражения в войнах, территориальные потери, попытки опереться на Германию и десятилетия зависимости от Советского Союза.
В интерпретации Павлова этот исторический опыт сформировал у части болгарской политической элиты особый тип ностальгии — стремление компенсировать несостоявшееся национальное величие близостью к более могущественному внешнему центру.
Такая интерпретация не может служить универсальным объяснением поведения всех болгар. Общество неоднородно, а исторические решения государств определяются не только коллективными эмоциями, но и экономическими интересами, политическими институтами и международной обстановкой.
Тем не менее предложенная Павловым концепция помогает поставить важный вопрос: почему исторический опыт зависимости от Москвы не всегда приводит к отказу от поиска российской поддержки?
Возможно, потому, что для части политического класса Россия продолжает символизировать не столько конкретную внешнеполитическую альтернативу, сколько утраченное представление о принадлежности к большому историческому проекту.
Европейская Болгария и её историческая ностальгия
Вступление Болгарии в Европейский союз стало фундаментальным изменением её международного положения.
Страна получила доступ к европейским рынкам, институтам и финансовым механизмам, а её безопасность опирается на членство в НАТО.
Но институциональная интеграция не обязательно устраняет исторические комплексы и политическую ностальгию.
Павлов обращает внимание на то, что экономическое сближение с Европой не всегда сопровождается ощущением равноправного участия в формировании европейской политики.
В его интерпретации чувство периферийности способно создавать спрос на политиков, которые стремятся демонстрировать самостоятельность прежде всего через несогласие с решениями Брюсселя.
Однако здесь важно различать принципиальное несогласие с конкретными санкциями и сознательный выбор пророссийского курса. Возражение против ограничений в отношении Кирилла само по себе не означает отказа от европейской интеграции или поддержки всей российской внешней политики.
Именно поэтому болгарскую позицию нельзя свести к простой формуле «София выбирает Москву».
Скорее, в стране продолжается борьба между различными представлениями о её исторической идентичности и месте в Европе.
Украинский вопрос как зеркало болгарских противоречий
Особенно интересна предложенная Павловым параллель между историческими стремлениями Болгарии и современной борьбой Украины за независимость.
Украина сегодня отстаивает право самостоятельно определять своё политическое будущее и освобождаться от претензий бывшего имперского центра.
В этом смысле украинский опыт перекликается с исторической борьбой самой Болгарии за национальное освобождение.
Но Павлов предполагает, что у части болгарского общества украинская борьба может вызывать не только солидарность, но и раздражение, поскольку напоминает о собственных исторических поражениях и нереализованных амбициях.
Это интересная, хотя и дискуссионная психологическая гипотеза. Для её подтверждения необходимы социологические исследования, позволяющие отделить историческую ностальгию от современных политических предпочтений.
Тем не менее церковный конфликт вокруг украинской автокефалии действительно стал своеобразным зеркалом болгарских противоречий.
Признание Православной церкви Украины Константинополем ставит перед Болгарской церковью вопрос, который выходит за пределы канонического права: насколько её позиция должна определяться исторической близостью к Москве и насколько — собственным пониманием православного единства?
Патриарх Даниил: между Москвой и Константинополем
Особую роль в этом противоречии играет Болгарский патриарх Даниил.
Он известен критическим отношением к украинской автокефалии и по ряду вопросов занимает позиции, близкие к Московскому патриархату.
Если свидетельство Петара Танева верно, Даниил мог выступить посредником между Кириллом и болгарским правительством при обсуждении европейских санкций.
Однако в октябре 2026 года тот же Даниил официально принял Варфоломея и участвовал с ним в совместных богослужениях.
Это событие имеет принципиальное значение.
Болгарская церковь не признала Православную церковь Украины, но и не последовала за Москвой в разрыве евхаристического общения с Константинополем.
Таким образом, болгарская церковная политика сохраняет собственную логику.
В ней присутствуют консервативные и промосковские настроения, но они не определяют автоматически все решения церковного руководства.
Именно поэтому визит Варфоломея оказался столь чувствительным для противников Константинополя: он продемонстрировал, что даже при наличии серьёзных разногласий Болгарская православная церковь не намерена превращать украинский вопрос в основание для полного разрыва с Вселенским патриархатом.
Где заканчивается историческая благодарность и начинается политическая зависимость?
Теперь четыре события складываются в более сложную картину.
В 2018 году Болгария публично отвергла попытку Кирилла навязать ей российскую интерпретацию национальной истории.
В 2023 году болгарские власти выдворили представителя Московского патриархата, деятельность которого сочли угрозой национальной безопасности.
Летом 2026 года София выступила против европейских санкций в отношении Кирилла. Согласно утверждению Петара Танева, этому предшествовало обращение Московского патриарха к Даниилу и последующее вмешательство последнего на уровне правительства.
Наконец, в октябре 2026 года Болгарская православная церковь приняла Варфоломея, несмотря на протесты сторонников московской церковной позиции.
Эти события не укладываются ни в представление о Болгарии как безусловном союзнике Москвы, ни в образ страны, полностью освободившейся от российского влияния.
Скорее, речь идёт о государстве и обществе, в которых одновременно действуют несколько исторических и политических сил.
Одна связана с европейской интеграцией, национальным суверенитетом и самостоятельностью государственных институтов.
Другая опирается на православную солидарность, память об освобождении и культурную близость с Россией.
Третья выражается в стремлении части политического класса использовать противоречия между Москвой и Брюсселем для укрепления собственных позиций.
При этом нельзя исключать и непосредственного российского влияния через религиозные, общественные и информационные каналы. Но для утверждений о конкретных операциях необходимы проверяемые свидетельства.
Что показал визит Варфоломея?
Главное значение визита заключается не только в том, что протесты не смогли его сорвать.
Он продемонстрировал границы российского влияния на Болгарскую православную церковь.
Москва сохраняет возможность воздействовать на общественную дискуссию, поддерживать близкие ей церковные позиции и использовать украинский вопрос для обострения противоречий внутри православного мира.
Но это влияние не означает полного контроля.
Болгарская церковь продолжает общение с Константинополем. Болгарское государство остаётся частью европейских и евроатлантических институтов. А исторические симпатии к России не всегда превращаются в поддержку конкретных решений Москвы.
Вместе с тем история с санкциями против Кирилла напоминает, что говорить об окончательном преодолении российского влияния было бы преждевременно.
Именно здесь анализ Алексея Павлова приобретает особую значимость. Его концепция нереализованной любви к величию предлагает рассматривать болгарскую двойственность не как случайную непоследовательность, а как результат длительного исторического поиска собственной роли между имперскими центрами и европейскими институтами.
Свидетельство Петара Танева добавляет к этой исторической картине ещё один возможный механизм — личные контакты между церковными руководителями, способные, по его утверждению, воздействовать на государственные решения.
Болгарский парадокс заключается в том, что страна способна одновременно сопротивляться конкретным проявлениям российского давления и сохранять политическую привязанность к символам российского влияния.
Поэтому вопрос о будущем болгарского курса нельзя свести к тому, кто победит в очередном церковном конфликте.
Речь идёт о более фундаментальном выборе: будет ли историческая память источником самостоятельной национальной идентичности или останется инструментом, с помощью которого внешние силы смогут влиять на болгарские решения?
Визит Варфоломея показал, что церковная самостоятельность Болгарии сохраняется даже при серьёзных внутренних разногласиях.
Но спор вокруг санкций против Кирилла напомнил, что борьба за политическую самостоятельность далеко не завершена.
И, возможно, главный урок всей этой истории состоит в том, что национальное достоинство определяется не близостью к великой державе, а способностью самостоятельно принимать решения — в том числе тогда, когда эти решения не нравятся историческим покровителям.
Анна Янсоне
