Виллемейн Кемп: «Религия должна помогать людям становиться лучше, а не оправдывать насилие»

Мы продолжаем публиковать наши диалоги с исследователями инструментализации религий. И ВиллемейнКемп, безусловно, очень интересный собеседник.

В нашем разговоре нидерландская исследовательница религии, конфликтов и общественных трансформаций, автор исследования «Воображаемый Великий русский мир: религиозныемотивыПутина для оправданиявторжения в Украину»  анализирует, как Кремль и Русская православная церковь используют религиозные идеи и символы для легитимации российской агрессии против Украины и почему в наш век им так легко удалось «присвоить» религиозную повестку. Сегодня мы публикуем первую часть нашего разговора.

Виллемейн, в своей работе «Воображаемый Великий русский мир» вы исследуете, как Путин использует религиозные идеи для оправдания вторжения в Украину. Что побудило вас обратиться к этой теме? Какой вывод, сделанный в ходе исследования, оказался для вас наиболее неожиданным?

Меня прежде всего интересует, каким образом то, что призвано объединять людей, служить им нравственным ориентиром, придавать смысл их жизни и помогать преодолевать трудности, может использоваться для разделения, угнетения и даже уничтожения людей.

Религию нередко неправильно понимают и используют в качестве инструмента для легитимации насилия, угнетения и политической власти в собственных интересах. Учитывая моё академическое образование в области религиоведения и управления организационными изменениями, мне особенно интересно понять, как религиозные нарративы формируют коллективную идентичность, влияют на нравственные суждения людей и способствуют возникновению систем власти и контроля.

Моя деятельность, связанная с Украиной, придала этим вопросам гораздо большее значение, чем просто академический интерес. Я своими глазами видела человеческие последствия войны и общалась с людьми, чья жизнь оказалась глубоко затронута ею. Поэтому я захотела понять, каким образом Кремль использует религию в своей концепции «Великого русского мира».

В своём исследовании я изучала, как Кремль использует религиозные нарративы, институты и символы для легитимации имперских амбиций России и её вторжения в Украину.

Мой главный вывод заключается в том, что религия, особенно через концепцию «Русского мира», оказалась тесно переплетена с политической властью, конструированием национальной идентичности и механизмами общественного контроля.

Взаимоотношения между Русской православной церковью и Кремлём служат взаимному укреплению их авторитета, тогда как религиозные нарративы помогают оправдывать агрессию, подавлять плюрализм и представлять политические конфликты как экзистенциальное противостояние цивилизаций.

Ещё одним важным результатом исследования стало выявление непреднамеренных последствий этой стратегии. Вместо того чтобы укрепить воображаемое единство «Русского мира», она способствовала усилению украинской национальной и религиозной независимости.

Где вы изучали религию? Получили ли вы также формальное богословское образование и как ваша академическая подготовка повлияла на понимание взаимосвязи между верой, политикой и войной?

В 2004 году я получила степень бакалавра по специальности «Религия и мировоззрения» на теологическом факультете Свободного университета Амстердама (Vrije Universiteit Amsterdam).

В 2023 году я окончила магистратуру по специальности «Религия, конфликт и глобализация» на факультете религии, культуры и общества Гронингенского университета.

Формального богословского образования в традиционном понимании у меня нет. Моя академическая подготовка в этой области связана прежде всего с религиоведением, а это означает, что я рассматриваю религию и мировоззренческие системы с разных точек зрения: исторической, социологической, политической, культурной и этической.

Я сочетаю эти знания с образованием в области организационных изменений и переходных процессов (магистерская степень по управлению изменениями), а также с более чем 25-летним профессиональным опытом работы в здравоохранении и социальной сфере.

На протяжении всей моей карьеры в центре внимания всегда находился человек.

Именно сочетание этих знаний и опыта сформировало моё понимание взаимосвязи между верой, политикой и войной.

Меня особенно интересует, как религиозные убеждения и нарративы влияют на идентичность людей, их нравственный выбор и поведение, а также каким образом политические и религиозные власти могут использовать их для оправдания власти, насилия и угнетения.

В то же время меня интересует и другая сторона религии: её способность придавать жизни смысл, служить нравственным ориентиром и помогать людям сохранять внутреннюю стойкость, особенно во время войны.

Что религия или Бог означают для конкретного человека?

Мои академические исследования и полевые исследования в Украине позволили соединить эти два измерения.

Я стремлюсь понять не только то, как религию используют власть имущие, но и то, что вера означает для людей, непосредственно сталкивающихся с насилием, страданиями и нравственными дилеммами.

Иногда люди замечали, что мой способ проведения глубинных интервью напоминает пастырское душепопечение.

Хотя у меня нет опыта пастырского служения, я понимаю, почему возникает такое впечатление.

Для меня исследование — это не только изучение систем, идеологий и структур, но и искреннее стремление услышать людей, чьи жизни формируются под их воздействием.

Если вы готовы поговорить о более личном, какую роль вера играет в вашей собственной жизни? Был ли момент, когда вы сознательно сделали религиозный выбор, и повлиял ли этот опыт на вопросы, которые вы задаёте как исследователь?

Мой отец был пастором, поэтому вера и религия естественным образом присутствовали в моём воспитании.

Однако в раннем подростковом возрасте я перестала каждую неделю посещать церковь.

Это не означало отказа от веры. Скорее, я начала самостоятельно искать ответ на вопрос, что вера означает лично для меня.

Когда мне было 16 лет, я приняла решение жить «осмысленной и осознанной жизнью».

Я начала заниматься медитацией, изучать различные религиозные и духовные традиции, посещать храмы и религиозные собрания.

Я искала глубинный смысл происходящего, пыталась понять, что действительно важно в жизни.

Оглядываясь назад, я думаю, что искала Бога и способы распознавать и ощущать Его присутствие в повседневной жизни.

Поэтому моя духовность основывается прежде всего на личных отношениях с Богом, а не на принадлежности к определённой религиозной организации или следовании конкретному вероучению.

Для меня Иисус Христос — важный Учитель, однако я не сужу других людей по их вере, даже если она не совпадает с моими собственными убеждениями.

Для меня вера — это прежде всего не то, во что люди верят, а то, как их убеждения влияют на их жизнь, отношение к окружающим и готовность нести ответственность за свои поступки.

Безусловно, это повлияло на мой подход к исследованиям.

Меня интересует, какое реальное значение вера имеет в жизни людей, особенно когда они сталкиваются со страданиями, несправедливостью или сложным нравственным выбором.

Как вера влияет на их человечность?

Помогает ли она сохранять сострадание, мужество и нравственную ответственность даже в самых тяжёлых обстоятельствах?

В конечном счёте меня больше всего интересует, каким образом религия и вера могут помогать людям становиться лучше.

И, возможно, именно поэтому меня настолько глубоко интересует противоположное явление: как то, что потенциально способно приблизить людей к Богу и друг к другу, может использоваться для оправдания насилия, угнетения и даже уничтожения других людей?

Один из моих любимых фильмов — «Царство Божье» (Kingdom of God) со Стюартом Блумом.

На мой взгляд, в этой истории, действие которой происходит во времена Крестовых походов, прекрасно показаны две стороны — «добро» и «зло».

Дело не столько в том, что говорят герои фильма, ведь все они, кажется, произносят примерно одинаковые слова. Главное — то, что проявляется в их поведении и поступках.

На протяжении многих лет Россия и Русская православная церковь продвигают нарратив о том, что Европа утратила связь со своими христианскими корнями, а Россия теперь является единственной подлинной защитницей традиционных и вечных ценностей. Почему, на ваш взгляд, России удалось настолько успешно присвоить себе этот нарратив и представить себя хранительницей христианских ценностей?

Это чрезвычайно интересный вопрос, и, на мой взгляд, ответ на него гораздо сложнее, чем может показаться, если рассматривать его исключительно с религиозной точки зрения.

Продолжая предыдущую мысль, я задаюсь фундаментальным вопросом: почему люди готовы следовать за религиозными лидерами, которые проповедуют насилие, смерть и разрушение, особенно когда их послание исходит из позиции агрессии, а не сострадания?

Для меня в этом очень мало христианского.

И тем не менее подобные послания, очевидно, находят отклик у людей. Почему?

Я считаю, что Россия и Русская православная церковь сумели выявить и использоватьопределённыеуязвимостизападныхобществ.

Эти уязвимости отчасти связаны с секуляризацией, но также с глубокими социальными и культурными преобразованиями, произошедшими за последние десятилетия.

Секуляризация изменила наше отношение к религии, однако она вовсе не обязательно уничтожила наше христианское наследие.

Европейские общества сформировались под глубоким влиянием иудаизма и христианства, и многие ценности, связанные с человеческим достоинством, состраданием, солидарностью и ответственностью, по-прежнему прочно укоренены в наших институтах и нравственных представлениях.

На эти ценности также повлияли другие религиозные, философские и гуманистические традиции. Они нашли отражение и во Всеобщей декларации прав человека.

Во многих западных демократиях религия всё больше становится вопросом личного выбора, а не коллективной обязанности.

Люди свободны верить, не верить или изучать различные религиозные и духовные традиции.

Я считаю эту свободу одним из величайших достижений демократических обществ. Однако свобода также приносит с собой сложности.

Чем больше у нас свободы, тем больше решений нам приходится принимать и тем сильнее мы можем ощущать ответственность за последствия этих решений.

В современных западных обществах широко распространено представление о том, что человек в значительной степени сам создаёт свою жизнь: способен самостоятельно формировать будущее, добиваться счастья и достигать успеха благодаря собственным усилиям. Такой подход может вдохновлять и придавать силы, но одновременно создаёт давление.

Если успех считается исключительно твоей личной заслугой, то и неудача легко превращается в твою личную ответственность.

Но что происходит, когда люди сталкиваются с трудностями, несмотря на все свои усилия?

Когда они не могут соответствовать ожиданиям общества, когда будущее кажется неопределённым или возникает ощущение, что они отстают от других?

Подобные переживания могут порождать неуверенность, тревогу и ощущение собственной несостоятельности.

Ещё одно важное изменение — растущая самостоятельность и равноправие женщин.

За последние поколения женщины получили гораздо больше возможностей самостоятельно определять свою жизнь, строить карьеру, становиться финансово независимыми и принимать решения относительно отношений, брака и материнства.

Я считаю эти изменения важнейшими достижениями в области человеческой свободы и достоинства.

В то же время они поставили под вопрос традиционные гендерные роли и ожидания, особенно представления о положении мужчин по отношению к женщинам.

На протяжении многих поколений мужественность тесно связывалась с ролью кормильца, защитника и главы семьи.

По мере того как женщины становились всё более независимыми, эти традиционные представления о мужественности начали подвергаться сомнению.

Для некоторых мужчин это создаёт неопределённость в отношении собственной идентичности, жизненного предназначения и места в отношениях с женщинами и в обществе.

Они могут задаваться вопросом: «Кто я, если женщины больше не нуждаются во мне?»

Для некоторых мужчин этот вопрос может затрагивать даже глубинные, экзистенциальные основы их существования.

Если понимание того, что означает быть мужчиной, в значительной степени определялось традиционными ролями, то изменение отношений между мужчинами и женщинами может заставить их искать новые способы осмысления собственной идентичности.

Я считаю, что консервативные и авторитарные движения способны использовать эту неопределённость, предлагая кажущийся простым ответ: возвращение к чётко определённым гендерным ролям, традиционной структуре семьи и устоявшимся иерархиям.

Подобные нарративы обещают стабильность и определённость в мире, который становится всё более сложным.

Третьяважнаятенденция — усилениеиндивидуализма в западныхобществах.

Мы всё чаще превозносим независимость, самостоятельность и личные достижения.

Однако человек по своей природе — существо социальное.

Нам необходимы содержательные отношения, чувство принадлежности, взаимная ответственность и ощущение, что мы являемся частью чего-то большего, чем мы сами.

Личная автономия важна, но её не следует путать с необходимостью справляться со всеми жизненными трудностями в одиночку.

Иногда я задумываюсь, не стали ли мы в своём стремлении к индивидуальной свободе уделять слишком мало внимания созданию и поддержанию сообществ.

Традиционные формы социальных связей, включая религиозные общины, соседские сообщества и другие коллективные структуры, во многих местах изменились или ослабли.

Возникли новые формы объединения людей, но они не всегда способны компенсировать утраченное.

В результате люди могут испытывать одиночество и социальную изоляцию даже в обществах, предоставляющих беспрецедентные возможности для индивидуального развития.

Причём одиночество — это не просто физическое отсутствие других людей рядом.

Это также ощущение, что ты никому не принадлежишь, никому по-настоящему не нужен и не занимаешь значимого места в большом сообществе.

Я считаю, что здесь затрагивается одна из фундаментальных человеческих потребностей: потребность в общении, признании, смысле жизни и принадлежности.

Именно здесь российский нарратив о традиционных ценностях может становиться привлекательным.

Россия и Русская православная церковь создают образ общества, в котором идентичность человека чётко определена, гендерные роли закреплены, религия обеспечивает нравственную определённость, семья занимает центральное место, а каждый человек принадлежит к чему-то большему, чем он сам: к нации, цивилизации и общей духовной традиции.

Для людей, испытывающих неопределённость, одиночество или кризис идентичности, такой нарратив может стать источником психологического комфорта.

Он предлагает простые ответы на сложные вопросы и проводит чёткие границы между правильным и неправильным, добром и злом, «нами» и «ими».

Кроме того, он предлагает то, чего ищут многие люди: чувство принадлежности и жизненную цель.

Однако существует фундаментальное различие между сообществом, основанным на взаимной заботе, солидарности и свободно разделяемых ценностях, и коллективной идентичностью, навязываемой посредством власти, исключения и подчинения.

Российский нарратив преподносится как защита христианства, однако одновременно служит политическим целям.

Изображая западные общества как переживающие нравственный упадок, Россия получает возможность позиционировать себя как защитницу цивилизации и традиционных ценностей, одновременно легитимируя авторитарную власть и агрессию.

Это проявляется, в частности, в деятельности мужчин (и женщин), которые демонстрируют свои успехи в социальных сетях и при этом публично поддерживают подобные ценности. Речь идёт о так называемой маносфере — интернет-среде, объединяющей определённые сообщества, сосредоточенные на вопросах мужской идентичности и гендерных отношений.

Я предпочла бы проводить различие между подлинными человеческими потребностями, к которым обращается этот нарратив, и политическими целями, ради которых эти потребности эксплуатируются.

Возможно, главный успех этого нарратива заключается не в том, что Россия сумела убедить людей в своём нравственном превосходстве, а в том, что ей удалось связать собственные политические амбиции с реальными тревогами и ощущением неопределённости, существующими в современных обществах. Социальные сети играют в этом огромную роль.

Это возвращает меня к тому, что я считаю принципиально важным: религия должна помогать людям становиться лучше.

Она должна воспитывать сострадание, ответственность, уважение человеческого достоинства и заботу о других.

Ответом на одиночество, неопределённость и социальную разобщённость не должны становиться ограничение свободы или возвращение к навязанным иерархиям.

Напротив, я считаю, что нам необходимо заново научиться сочетать индивидуальную свободу с глубокими человеческими связями, общей ответственностью и сильными сообществами.

Ведь в конечном счёте человеку необходимо и то и другое: свобода быть самим собой и ощущение принадлежности к чему-то большему.  

Анна Янсоне

Главное за неделю

Поделиться